Шолохов

Рождение жеребёнка.

Идет гражданская война. У коновода Трофима в момент обстрела отелилась кобыла. Появившийся жеребенок, начал жадно сосать грудь кобылы и впервые смотрел на окружающий мир. В этот момент в сарай зашел Трофим и увидел эту волнительную картину. Мужчина закурил и начал размышлять, что же делать с маленьким жеребенком. Кобыле он озвучил мысль, что ее жеребенка придется убить. Но та, не веря в слова своего хозяина, как будто улыбнулась и продолжила кормить малыша. Трофим доложил о произошедшем комиссару и получил строгий приказ убить жеребенка. Эта мера была абсолютно необходима, потому что осуществлять наступательную операцию против белогвардейцев с маленьким жеребенком будет очень сложно, да и кобыла будет вести себя непослушно. Трофим и сам это понимал, а потому взял ружье и пошел в сарай. Но убыть жеребенка не смог. Комиссар разрешил пока оставить жеребенка живым. Объяснил он это так: все мы когда-то были маленькими и сосали титьку, так что убивать за это не стоит.

Через месяц состоялся бой с казаками, в котором кобыла совершенно не слушалась Трофима и постоянно норовила защитить своего жеребенка от выстрелов. Коновод выстрелил в малыша, но тот каким-то чудом тот остался жив. После этого случая комиссар снова заговорил о то, что детеныша нужно убить, иначе кобыла рискует их подвести в самый разгар сражения. Трофим тянул с исполнением приказа, все ждал чего-то. Полку предстояла переправа через Дон, производить ее нужно было в полной тишине, потому что белые бродили где-то рядом.

Спасение за смерть Трофима.

На кобыле Трофима переправлялся Нечепуренко, жеребец не спеша шел рядом. Постепенно глубина увеличивалась, взрослым лошадям было уже по шею. Жеребенок начал тонуть, кобыла стала тянуть седока в его сторону, Трофим сделал выстрел и отпугнул ее. Он слышал как жалобно стонет жеребенок, словно ребенок. Трофим решительно спрыгнул с лодки и бросился к нему на помощь. Из последних сил коновод вытащил жеребенка на берег, где его сразу же начала облизывать кобыла. С правого берега прозвучал одинокий выстрел и Трофим упал замертво.

Детство Алёшки пришлось на тяжёлые военные годы. Но самым серьёзным испытанием стал мучительный голод, который уже пять месяцев терзал Алёшку и всю его семью. Четырнадцатилетний мальчик сильно ослаб, его живот и ноги опухли, а кожа стала «как сохлая вишнёвая кора».

Голод.

Однажды ему крупно повезло — он принёс домой трупик только что родившегося жеребёнка. В тот же вечер, объевшись мясом, умерла его сестрёнка, «младшая, черноглазая».

Спустя неделю старшая сестра, Полька, набралась смелости и пробралась в дом богатой соседки Макарчихи. Девочка съела приготовленные щи, и от слабости заснула на месте. Злая женщина, «зажав в кулаке железный утюг», до смерти избила девочку, а после бросила тело в старый колодец.

Той же ночью Алёшка залез в погреб соседки, чтобы украсть молоко. Макарчиха сильно его избила и бросила на берегу реки, думая, что он умер. Мать мальчика умерла от голода на следующий день.

От голодной смерти Алёшку спас политком Синицын. Вскоре мальчик устроился работать за еду к хуторскому богачу Ивану Алексееву, который «работы навалил и за каждую пустяковину бил дурным боем».

Не впервой Алёшке работать. В отца пошёл — въедливый на работу, с семи лет погонычем был, хвосты быкам накручивал.

Алёшкино сердце.

Узнал Алёшка, что его хозяин связан с бандой, и сообщил об этом Синицыну. Политком успел организовать западню бандитам.

Во время перестрелки Алёше удалось спасти ребёнка. Он получил серьёзное ранение, но был очень горд тем, что послужил «на пользу рабоче-крестьянской власти».

Отец Николки — казак, и сам Николка тоже казак. Он вспоминает, как лет в пять-шесть сажал его отец на коня, приучал к верховой езде. В «германскую» отец сгинул. Мать умерла. От отца Николка унаследовал любовь к лошадям, неимоверную отвагу и родинку с голубиное яйцо на левой ноге выше щиколотки. В пятнадцать лет Николка ушёл с красными на Врангеля.

Квартирует Николка в хате, стоящей над самым Доном. Утром он вышел во двор и лёг в росистую траву. За ним пришёл казак и доложил, что прибыл нарочный, сообщивший о новой банде из Сальского округа, уже занявшей Грушинский совхоз. Нарочный скакал сорок вёрст без отдыху, загнал насмерть лошадь. Николка прочитал приказ ехать на подмогу. Он стал собираться, думая, что не мешало бы поучиться где-нибудь, а тут банда объявилась. Надоела Николке такая жизнь, но делать нечего, есть приказ командира.

Трое суток уходит банда от преследования отряда Николки Кошевого. Народ в банде бывалый, уходит по-волчьи. Атаман пьян, да и все кучера и пулемётчики пьяны. Семь лет атаман не был в родных краях: сначала был в германском плену, потом у Врангеля, ушёл в туретчину, но затем возвратился с бандой. «Вот она, атаманова жизнь, коли назад через плечо оглянуться. Зачерствела душа у него, как летом в жарынь черствеют следы в степи… Боль чудная и непонятная, точит изнутри, тошнотой наливает мускулы, и чувствует атаман: не забыть её и не залить лихоманку никаким самогоном».

Зарёю стукнули заморозки. Мельник Лукич прихворнул, на пчельнике он прилёг отдохнуть; когда проснулся, его окликнули двое военных, выехавших из лесу. Атаман прикинулся красным и начал выведывать у мельника, нет ли чужих поблизости. Он спустился с коня и признался, что ликвидирует красных, потом потребовал зерна коням. Мельнику жаль зерна, собираемого по крохам, не хочется отдавать; атаман грозится его убить за пособничество красным. Старик валялся в ногах, просил пощады. Атаман смеясь простил старика. А подъехавшие бандиты уже кормят зерном коней, просыпая золотые зерна под ноги.

Банда.

Сквозь туман на зорьке двинулся Лукич на хутор и попал на конного, который повёл его к командиру. Лукича ввели в хату к Николке. Мельник обрадовался, что попал к красным. Он припомнил Николке, как поил его недавно молоком, когда его отряд проезжал мимо мельницы. Мельник жалуется на бандитов, потравивших у него все зерно. Сообщает, что они до сих пор на мельнице, пьяные, спят. Николка приказывает седлать коней и напасть на банду, уже выступавшую по шляху (дороге).

Николка. Родинка у сына.

Атаман увидел скакавшего на него командира с шашкой, которого он определил по биноклю, висящему на груди молодого бойца. Атаман злобно прицелился и выстрелил. Лошадь под Николкой упала, а сам он, стреляя, бежал ближе к атаману. Атаман ждал, когда Николка расстреляет обойму, а потом коршуном налетел на парня. Он шашкой махнул, и обмякло тело Николки, сползло наземь. Атаман снял бинокль и хромовые сапоги с убитого. Сдёрнув с трудом сапоги вместе с носками, атаман увидел родинку. Он перевернул Николку к себе лицом и заплакал: «Сынок! Николушка! Родной! Кровинушка моя…» Атаман, поняв, что убил сына, достал револьвер и выстрелил себе в рот.

А вечером, когда над перелеском замаячили конные, с лохматой головы атамана сорвался коршун-стервятник.

А тот человек, о котором они толковали, в прошлом матрос, а потом слесарь Путиловского завода Семен Давыдов, приехал в Гремячий проводить коллективизацию. Вначале созвал собрание гремяченского актива и бедноты. Присутствовавшие записались в колхоз дружно и утвердили список кулаков: попавших в него ждала конфискация имущества и выселение из жилья. При обсуждении кандидатуры Тита Бородина возникла заминка. Секретарь хуторской ячейки компартии Макар Нагульнов, в прошлом красный партизан, объяснил Давыдову: Тит — бывший красногвардеец, из бедноты. Но, вернувшись с войны, зубами вцепился в хозяйство. Работал по двадцать часов в сутки, оброс дикой шерстью, приобрёл грыжу — и начал богатеть, несмотря на предупреждения и уговоры дожидаться мировой революции. Уговорщикам отвечал: «Я был ничем и стал всем, за это и воевал».

Давыдов.

«Был партизан — честь ему за это, кулаком сделался — раздавить», — ответил Давыдов. На следующий день, под слезы выселяемых детей и женщин, прошло раскулачивание. Председатель гремяченского сельсовета Андрей Разметнов вначале даже отказался принимать в этом участие, но был переубеждён Давыдовым.

Гремяченцы позажиточней в колхоз стремились не все. Недовольные властью тайно собирались обсудить положение. Среди них были и середняки, и даже кое-кто из бедноты, Никита Хопров, например, которого шантажировали тем, что он какое-то время был в карательном отряде белых. Но на предложение Островнова участвовать в вооружённом восстании Хопров ответил отказом. Лучше он сам на себя донесёт. Да кстати, кто это живёт у Лукича в мякиннике — не тот ли «ваше благородие», который и подбивает на мятеж? Той же ночью Хопрова и его жену убили. Участвовали в этом Островнов, Половцев и сын раскулаченного, первый деревенский красавец и гармонист Тимофей Рваный. Следователю из района не удалось заполучить нити, ведущие к раскрытию убийства.

Неделю спустя общее собрание колхозников утвердило председателем колхоза приезжего Давыдова, а завхозом — Островнова. Коллективизация в Гремячем шла трудно: вначале подчистую резали скот, чтоб не обобществлять его, затем укрывали от сдачи семенное зерно.

Нагульнов.

Партсекретарь Нагульнов развёлся с женой Лукерьей из-за того, что прилюдно голосила по высылаемому Тимофею Рваному, своему возлюбленному. А вскоре известная своей ветреностью Лушка встретила Давыдова и сказала ему: «Вы посмотрите на меня, товарищ Давыдов… я женщина красивая, на любовь дюже гожая…»

Половцев и Яков Лукич сообщили единомышленникам с соседнего хутора, что восстание назначено на послезавтра. Но те, оказывается, изменили намерения, прочитав статью Сталина «Головокружение от успехов». Думали, что всех загонять в колхоз — приказ центра. А Сталин заявил, что «можно сидеть и в своей единоличности». Так что с местным начальством, жёстко гнувшим на коллективизацию, они поладят, «а завернуть противу всей советской власти» негоже. «Дураки, Богом прокляты!.. — кипел Половцев. — Они не понимают, что эта статья — гнусный обман, маневр!» А в Гремячем за неделю после появления статьи было подано около ста заявлений о выходе из колхоза. В том числе и от вдовой Марины Поярковой, «любушки» предсельсовета Андрея Размёт-нова. А полчаса спустя Марина, самолично впрягшись в оглобли своей повозки, легко увезла борону и запашник со двора бригады.

К 15 мая колхоз в Гремячем посевной план выполнил. А к Давыдову стала захаживать Лушка: газетки брала да интересовалась, не соскучился ли по ней председатель. Сопротивление бывшего флотского было недолгим, и скоро об их связи узнала вся станица.

Белые.

Островнов встретил в лесу сбежавшего из ссылки Тимофея Рваного. Тот велел передать Лукерье, что ждёт харчей. А дома Лукича ждала неприятность несравненно более горшая: вернулся Половцев и вместе со своим товарищем Лятьевским поселился у Островнова на тайное жительство.

Давыдов, мучаясь тем, что отношения с Лушкой подрывают его авторитет, предложил ей пожениться. Неожиданно это привело к жестокой ссоре. В разлуке председатель затосковал, поручил дела Разметнову, а сам отъехал во вторую бригаду подсоблять поднимать пары. В бригаде постоянно зубоскалили по поводу непомерной толщины стряпухи Дарьи. С приездом Давыдова появилась ещё тема для грубоватых шуток — влюблённость в него юной Вари Харламовой. Сам же он, глядя в ее полыхающее румянцем лицо, думал: «Ведь я вдвое старше тебя, израненный, некрасивый, щербатый… Нет… расти без меня, милая».

В Гремячем Разметнов изложил подробности покушения: ночью Макар сидел у открытого окна со своим новоявленным приятелем шутником и балагуром дедом Щукарем, «по нему и урезали из винтовки». Утром по гильзе определили, что стрелял человек невоевавший: солдат с тридцати шагов не промахнётся. Да и убегал стрелок так, что конному не догнать. Выстрел не причинил партийному секретарю никаких увечий, но у него открылся страшный насморк, слышный на весь хутор.

Давыдов отправился на кузню осматривать отремонтированный к севу инвентарь. Кузнец Ипполит Шалый в беседе предупредил председателя, чтоб бросал Лукерью, иначе тоже получит пулю в лоб. Лушка-то не с ним одним узлы вяжет. И без того непонятно, почему Тимошка Рваный (а именно он оказался незадачливым стрелком) стрелял в Макара, а не в Давыдова.

Вечером Давыдов рассказал о разговоре Макару и Разметнову, предложил сообщить в ГПУ. Макар решительно воспротивился: стоит гэпэушнику появиться на хуторе, Тимофей тут же исчезнет. Макар самолично устроил засаду у дома своей «предбывшей» жены (Лушку на это время посадили под замок) и на третьи сутки убил появившегося Тимофея с первого выстрела. Лукерье дал возможность попрощаться с убитым и отпустил.

Заготовители на целине.

В Гремячем тем временем появились новые люди: два ражих заготовителя скота. Но Разметнов задержал их, заметив, что и ручки у приезжих белые, и лица не деревенские. Тут «заготовители» предъявили документы сотрудников краевого управления ОГПУ и рассказали, что ищут опасного врага, есаула белой армии Половцева, и профессиональное чутье подсказывает им, что он прячется в Гремячем.

После очередного партсобрания Давыдова подкараулила Варя, чтоб сказать: мать хочет выдать ее замуж, сама же она любит его, дурака слепого. Давыдов после бессонных раздумий решил осенью на ней жениться. А пока отправил учиться на агронома.

Через два дня на дороге были убиты два заготовителя. Разметнов, Нагульнов и Давыдов сразу же установили наблюдение за домами тех, у кого покупали скот. Слежка вывела на дом Островнова. План захвата предложил Макар: они с Давыдовым врываются в дверь, а Андрей заляжет во дворе под окном. После недолгих переговоров им открыл сам хозяин. Макар ударом ноги вышиб запертую на задвижку дверь, но выстрелить не успел. Возле порога полыхнул взрыв ручной гранаты, а следом загремел пулемёт. Нагульнов, изуродованный осколками, погиб мгновенно, а Давыдов, попавший под пулемётную очередь, умер на следующую ночь.

…Вот и отпели донские соловьи Давыдову и Нагульнову, отшептала им поспевающая пшеница, отзвенела по камням безымянная речка… В убитом Разметновым человеке сотрудники ОГПУ опознали Лятьевского. Половцева взяли через три недели недалеко от Ташкента. После этого по краю широкой волной прокатились аресты. Всего было обезврежено более шестисот участников заговора.

Напившись солоноватой воды из колодца, Иван Звягинцев завёл со своим другом Николаем Стрельцовым беседу о доме, семье. Внезапно разоткровенничавшись, Николай, высокий, видный мужчина, работавший до войны агрономом, признался, что от него ушла жена, оставила двоих маленьких детей. У бывшего комбайнёра и тракториста Звягинцева тоже были семейные проблемы. Его жена, работавшая прицепщиком на тракторе, «испортилась через художественную литературу». Начитавшись дамских романов, женщина начала требовать от мужа «высоких чувств», чем приводила его в крайнее раздражение. Книги она читала ночами, поэтому днём ходила сонная, хозяйство пришло в запустение, а дети бегали, как беспризорники. Да и письма она мужу писала такие, что и друзьям стыдно было прочесть. Называла бравого тракториста то цыпой, то котиком, и писала про любовь «книжными словами» от которых у Звягинцева делался «туман в голове» и «кружение в глазах».

Николая угнетало бесконечное отступление советских войск. На фронте царил хаос, и советская армия никак не могла организовать достойный отпор фашистам. Особенно тяжело было смотреть в глаза людей, остающихся в немецком тылу. Местное население относилось к отступающим солдатам, как к предателям. Николай не верил, что им удастся выиграть эту войну. Лопахин же считал, что русские солдаты ещё не научились бить немцев, не накопили злости, которой хватило бы для победы. Вот научаться — и погонят врага восвояси. А пока Лопахин не унывал, шутил и ухаживал за хорошенькими медсестричками.

Искупавшись в Доне, друзья наловили раков, но попробовать их не довелось — «с запада донёсся знакомый, стонущий гул артиллерийской стрельбы». Вскоре полк подняли по тревоге и приказали «занять оборону на высоте, находящейся за хутором, на скрещении дорог», и держаться до последнего.

Полк снова отступал по дороге, окружённой горящими хлебами. У Звягинцева болела душа при виде гибнущего в огне народного богатства. Чтобы не заснуть прямо на ходу, он принялся вполголоса поносить немцев последними словами. Бормотание услыхал Лопахин и тотчас же принялся насмешничать. Теперь друзей осталось двое — Николая Стрельцова нашли раненным на поле боя и отправили в госпиталь.

Бой.

Вскоре полк снова занял оборону на подступах к переправе. Линия обороны проходила возле села. Вырыв себе укрытие, Лопахин углядел невдалеке длинную черепичную крышу и услышал женские голоса. Это оказалась молочная ферма, обитателей которой готовили к эвакуации. Здесь Лопахин разжился молоком. За сливочным маслом он сходить не успел — начался авианалёт. На сей раз полк не остался без поддержки, солдат прикрывал зенитный комплекс. Один немецкий самолёт Лопахин подбил из своего бронебойного ружья, за что получил от лейтенанта Голощёкова стаканчик водки. Лейтенант предупредил, что бой предстоит тяжёлый, придётся стоять насмерть.

Через некоторое время немцы начали артиллерийскую подготовку, и на передний край обрушился жесточайший огненный шквал. Под таким плотным огнём Звягинцев не был уже давно. Артобстрел продолжался около получаса, а затем на окопы двинулась немецкая пехота, прикрытая танками. Иван почти обрадовался этой зримой, осязаемой опасности. Стыдясь своего недавнего испуга, он вступил в бой. Вскоре полк пошёл в атаку. Звягинцев успел отбежать от окопа всего на несколько метров. Позади оглушительно громыхнуло, и он упал, обезумев от страшной боли.

«Измотанные безуспешными попытками овладеть переправой», к вечеру немцы прекратили атаки. Остатки полка получили приказ отступать на другой берег Дона. Лейтенанта Голощёкина тяжело ранило, и командование принял старшина Поприщенко. По пути к полуразрушенной дамбе они попали под немецкий артобстрел ещё два раза. Теперь Лопахин остался без друзей. Рядом с ним шёл только Александр Копытовский, второй номер его расчёта.

Лейтенант Голощёкин умер, так и не переправившись через Дон. Его похоронили на берегу реки. На душе у Лопахина было тяжело. Он боялся, что полк отправят в тыл на переформирование, и ему придётся надолго забыть о фронте. Это казалось ему несправедливым, особенно теперь, когда каждый боец был на счету. Поразмыслив, Лопахин отправился к землянке старшины просить, чтобы его оставили в действующей армии. По дороге он увидел Николая Стрельцова. Обрадовавшись, Пётр окликнул друга, но тот не оглянулся. Вскоре выяснилось, что Николай оглох от контузии. Отлежавшись немного в госпитале, он сбежал на фронт.

Ранение.

Иван Звягинцев очнулся и увидел, что вокруг идёт битва. Он почувствовал сильную боль и понял, что вся его спина иссечена осколками взорвавшейся сзади бомбы. Его тащили по земле на плащ-палатке. Затем он почувствовал, что куда-то падает, ударился плечом и снова потерял сознание. Очнувшись во второй раз, он увидел над собой лицо медсестры — это она пыталась дотащить Ивана до медсанбата. Маленькой, хрупкой девушке было тяжело тащить массивного Звягинцева, но она его не бросила. В госпитале Иван поругался с санитаром, который распорол ему голенища совсем ещё новых сапог, и продолжал ругаться, пока усталый хирург извлекал из его спины и ног осколки.

Вчетвером они пришли к землянке старшины Поприщенко. Солдаты полка уже успели разозлить старшину просьбами оставить их на фронте. Лопахину он объяснил, что дивизия их кадровая, «все виды видавшая и стойкая», сохранившая «боевую святыню — знамя». Такие солдаты без дела не останутся. Старшина уже получил приказ от майора «отправляться в хутор Таловский», где находился штаб дивизии. Там полк пополнят свежими силами и отправят на самый важный участок фронта.

Полк.

Прибывший в штаб дивизии полк встречал командир дивизии полковник Марченко. Старшина Поприщенко привёл 27 бойцов — пятеро из них легкораненых. Произнеся торжественную речь, полковник принял полковое знамя, уже прошедшее Первую Мировую войну. Когда полковник преклонил колено перед малиновым полотнищем с золотой бахромой, Лопахин увидел, как по щекам старшины потекли слёзы.

Минька по прозвищу «нахалёнок».

Восьмилетний Минька живет в селе с матерью и дедом. За характер и то, что мать его родила не венчанная, получил он прозвище «нахаленок». Скоро домой с войны возвращается отец мальчика — красногвардеец Фома, в прошлом сельский пастух. Минька сначала пугается отца, но потом проникается к нему уважением и любовью, слушает его рассказы о войне, о борьбе с господами и товарище Ленине. Нахаленку постоянно приходиться защищать отца перед местными мальчуганами, которые называют его «комунякой» и кровопийцей. На очередном собрании Фому избирают председателем колхоза, хотя богатые люди поселка недовольны таким выбором. Потом в село приходит продотряд и начинает забирать у населения излишки пшеницы.

Дед Миньки честно показывает свои запасы и отвозит на обоз восемь мешков пшеницы. Затем продотряд заходит во двор местного попа. Вместе с ними туда же проскакивает Минька. Попадья сразу начинает плакаться, что пшеницы у них нет вообще и они с мужем ничего не могут отдать продотряду. Военные начинают искать в доме подпол, но он тщательно скрыт от посторонних глаз. Помогает его найти Минька. Подпол оказывается до самого верха заполненным пшеницей. Продотряд забирает излишки, а попадья в спину проклинает нахаленка. В селе Миньке не с кем играть, все местные пацаны в обиде на него за то, что он сдал запасы попа. А тут еще и отец снова засобирался на войну. Мать Миньки не хочет отпускать отца, дед тоже тихонько смахивает слезы и пытается уговорить сына остаться.

Смерть отца.

Но тот непреклонен: он должен отстаивать советскую власть. Фома и еще двадцать добровольцев отправляются в путь. Практически сразу раздаются выстрелы, после приходит мужик и рассказывает, что в овраге напали на отряд красногвардейцев и местные должны забрать тела своих родственников. Рыдающий дед привозит на повозке тело убитого Фомы. Потом он садит Миньку на коня и наказывает скакать за помощью к отряду красногвардейцев, которые стоят за рекой. Минька поручение выполнил, но уже у самого отряда упал с лошади, в результате чего поломал ногу.

Лейтенант.

Лейтенант Виктор Герасимов сидел у входа в блиндаж и обстоятельно рассказывал о бое, о танковой атаке противника, успешно отбитой батальоном. Но вдруг он умолк, его глаза вспыхнули такой неугасимой, лютой ненавистью — увидел шедших по лесу от переднего края обороны трех пленных немцев и сзади — конвоировавшего их красноармейца.

Красноармеец шел медленно. Увидев пожилого немца, кинувшего в его сторону исподлобный, волчий взгляд, Герасимов резко вскочил и приказал красноармейцу идти быстрее.

Оказалось, этот лейтенант был в плену у немцев, очень много пережил там, и после этого живых гитлеровцев не может видеть, именно живых! На мертвых смотрит даже с удовольствием.

В промежутках между выстрелами в лесу устанавливалась тишина, и лейтенант Герасимов неторопливо рассказывал о себе.

До войны работал механиком на одном из заводов Западной Сибири. Семья: жена, двое ребят, отец-инвалид. На проводах жена поплакала и напутствие сказала: «Защищай родину и нас крепко. Если понадобится — жизнь отдай, а чтобы победа была нашей».

Отец наказал: «Ты — потомственный рабочий; наша фамилия сотни лет железо для родины делала, и чтобы ты на этой войне был железным».

Жена идет рядом с его вагоном, руку из своей не выпускает — горько мне было расставаться, и такое зло взяло на немцев.

В конце июля наша часть прибыла на фронт. В бой вступили двадцать седьмого рано утром.

Пленные.

Однажды взяли немцев в плен, привели их, испуганных, бледных; бойцы Герасимова к этому времени остыли от боя, и вот каждый из них тащит пленным все, что может: кто — котелок щей, кто — табаку или папирос, кто — чаем угощает. По спинам их похлопывают, «камрадами» называют.

А один боец смотрит на это и говорит: «Здесь они все камрады, а вы бы посмотрели, что эти камрады делают там, за линией фронта, и как они с нашими ранеными и с мирным населением обращаются»

Многое пришлось повидать на войне. Сожженные дотла деревни, сотни расстрелянных женщин, детей, стариков, изуродованные трупы попавших в плен красноармейцев, изнасилованные и зверски убитые женщины, девушки и девочки-подростки…

Особенно главному герою запомнилась девочка 11 лет (ровесница его дочери). Шла в школу; немцы поймали ее, затащили на огород, изнасиловали и убили. Она лежала в помятой картофельной ботве, маленькая девочка, почти ребенок, а кругом валялись залитые кровью ученические тетради и учебники… Лицо ее было страшно изрублено тесаком, в руке она сжимала раскрытую школьную сумку.

Неподалеку от Ружина в овраге на ветвях деревьев, росших по оврагу, висели окровавленные туловища, без рук, без ног, со снятой до половины кожей… Отдельной кучей было свалено на дне оврага восемь человек убитых.

Двадцать первого сентября, в бою под Денисовкой, Полтавской области, Виктор был ранен вторично и взят в плен.

Немецкие танки прорвались на левом фланге. Рота Герасимова понесла очень большие потери. Русские отбили атаки противника, но немцы подтянули минометные батареи, и русская армия вынуждена была оставить высотку.

Внезапно рядом с лейтенантом взорвалась мина — один её осколок пробил каску, другой попал в плечо. С перевязанной головой и плечом его нашли немцы и взяли в плен.

Плен.

На опушке рощи нас всех, попавших в плен, собрали и построили. Немецкий лейтенант на плохом русском языке спросил, есть ли среди нас комиссары и командиры. Все молчали. Лейтенант отобрал человек шестнадцать, по виду похожих на евреев. Среди отобранных им были и евреи, и армяне, и просто русские, но смуглые лицом и черноволосые. Всех их отвели немного в сторону и расстреляли на наших глазах из автоматов. Потом нас наспех обыскали и отобрали бумажники и все, что было из личных вещей.

Гнали нас быстрым шагом, того, кто отставал расстреливали.

Проходившие через речку немецкие танки и автомашины возмутили воду, но пленные пили ее, эту коричневую теплую жижу, и она казалась им слаще самой хорошей ключевой воды.

Водитель головного танка, рассмотрев пленных, дал полный газ и на всем ходу врезался в эту колонну. Конвойные и мотоциклисты с хохотом наблюдали эту картину. К вечеру мы были уже в лагере для военнопленных

Лагерь был адом. Уборной не было. Воду и пищу давали раз в сутки. Кружку воды и горсть сырого проса или прелого подсолнуха. Иной день совсем забывали что-либо дать…

Каждую ночь умирало по нескольку десятков человек. На шестые сутки началось нагноение, появился дурной запах. Утром Герасимов обратился к унтеру из охраны и попросил разрешения обратиться к врачу, который был при раненых. Унтер ответил: «Иди, русский, к своему врачу. Он немедленно окажет тебе помощь». Военврач — измученный, он был уже полусумасшедшим.

Как он выжил?

Организм здоровый, но главное — не хотел умирать, воля к сопротивлению была сильна. «Я должен был вернуться в строй бойцов за родину, и я вернулся, чтобы мстить врагам до конца!»

Из этого лагеря героя перевели в другой лагерь, находившийся километрах в ста от первого. Там все было так же устроено.

Побег. Наука ненависти.

Однажды Виктор решился на побег. Он вылез из ямы, которую русские пленные рыли, взял лопату в левую руку, подошел к охраннику… Сказал, что сломалась лопата… и нанес удар лопатой ему по лицу. Немец без крика запрокинулся навзничь.

Взяв автомат и гранату охранника, Герасимов убежал. Ночевал в лесу. На другой день его подобрали партизаны. 2 недели отлеживался у них в землянке, окреп и набрался сил. В январе партизаны провели меня через линию фронта. Около месяца пролежал в госпитале. Удалили из плеча осколок мины. Из госпиталя Виктора отпустили домой на поправку. Пожил дома неделю, а больше не мог. Затосковал, и все тут! Понял, что его место здесь до конца.

В самом конце рассказа Герасимов признаётся: «Тяжко я ненавижу фашистов за все, что они причинили моей родине и мне лично, и в то же время всем сердцем люблю свой народ и не хочу, чтобы ему пришлось страдать под фашистским игом. Вот это-то и заставляет меня, да и всех нас, драться с таким ожесточением, именно эти два чувства, воплощенные в действие, и приведут к нам победу».